Остановите время, на время!
(с)Светлана Сурганова.

После вереницы холодных апрельских дождей, из-за которых размокли наши и без того непрочные отношения, наступила мгновенная майская засуха. Как это обычно и бывает, километры споров и тянущиеся «серьезные» телефонные разговоры кончаются излюбленным пассажем «нам надо расстаться на время, отдохнуть друг от друга». Вы же знаете, что это значит? Отдохнуть друг от друга - это значит, что на следующее утро она будет жевать калифорнию, запивая безалкогольным мохито вместе со своим одногруппником, жадно поедающим её глазами. В то время как ты пытаешься досмотреть сквозь полузакрытые глаза остатки пьяного сна. Расстаться на время – это почти всегда значит расстаться навсегда. Причем всегда с особым мазохизмом: с длительными мучениями, озером негатива и жесткой, мерзкой ссорой, от которой потом еще долго остается кислый, загустевший осадок.

Лениво вывалившись из мятой, криво разложенной постели, я поплелся на кухню, чтобы залить этот осадок холодной, если повезет, водой. Она оказалась теплой и противной. Я выливаю жидкость из чайника себе в рот, а кот то понимающе смотрит на меня, то вопрошающе показывает на свою пустую миску. Наполнив его миску кормом, я еще долго глажу и смотрю, как он ест, наполняя кухню хрустом и урчанием. Все-таки верно сказал старик Гюго: «Бог сотворил кошку для того, чтоб у человека был тигр, которого можно погладить». А наш Мик и, правда, был похож на маленького тигренка, мы с Олегом назвали его в честь Мика Джаггера. Олег - мой однокурсник и старый друг, с которым мы вдвоем снимаем двушку в Северном Чертаново. Я уверен, мы бы никогда не подружились, если бы познакомились сейчас. Мы абсолютно разные люди, но вот так исторически сложилось, что мы общаемся, дружим и содержим классного кота. Олег вечно пропадает на различных open air’ах, клубных тусовках и прочих увеселительных мероприятиях. Часто он напоминает мне зомби, живущее за счет энергетиков. Вот и сейчас мы с Миком вдвоем в это субботнее утро находимся на небольшой кухонке: в раковине мерно качается вавилонская башня из посуды, по столу размазан оливковый майонез, на подоконнике засохшие цветы морщатся и проклинают яркое майское солнце.

Если бы сейчас кто-нибудь наблюдал за мной из космоса, Google maps или просто из дома напротив, он увидел бы человека, стоящего в трусах посреди грязной кухни с электрочайником в руке. У человека взъерошенные волосы и серо-голубые сонные глаза. Он прячет их от утреннего света, пробивающегося сквозь полузакрытые жалюзи, чтобы не раздражать сетчатку и без того расшатанные нервы. Он съежен, его спина сутуло согнулась под натиском сна. В общем, выглядит он скверно.

Так вот, этот залипший чувак – я. Меня зовут Максим Солодов. Мне девятнадцать лет, я учусь на журфаке и подрабатываю на потребительские блага тем, что иногда пишу пресс-релизы к различным мероприятиям. Чаще всего они связаны с различными презентациями и концертами.

Что и говорить, я помешан на музыке. Через мою голову, через уши проходит такое огромное количество современной музыки, что иногда диву даешься, как можно после такого информационного потока улавливать по-настоящему стоящие вещи. Удивительное дело – вкус. Он ведь познается в сравнении, а нам людям только дай на все бирочку навесить: хороший, плохой, красивый, некрасивый, модный, немодный, попсовый, независимый и т.д. Так уж мы устроены. Ничего не поделаешь. Хотя мне все же кажется, что вкус не столько формируется, сколько заточен на везении. Если к семнадцати, восемнадцати годам тебе нравится Потап и Настя Каменских, а любимая книга это Журнал MAXIM, то считай, что тебе просто не повезло. (Или повезло, до конца не уверен). Смирись и живи дальше, не парься и потребляй.

Я принял душ, умылся и забросил вчерашние шмотки в машинку. Во время душа, я успеваю спеть как минимум три песни Coldplay. Как и многие другие, я люблю петь в душе. Я думаю, что неплохо было бы замутить там небольшое караоке.

Моя комната больше напоминает студию, склад (нужное подчеркнуть): повсюду навален какой-то обязательно нужный хлам, в углу стоят гитары, устало шумит компьютер, пылится электронное пианино, проветривается разобранная кровать, перекошенный шкаф приятельски облокачивается на книжную полку. Windows просыпается, и на рабочем столе появляется наша с ней фотография: мы обнимаемся на фоне крымского моста, а над нами гордо простирается красный баннер Очаково. Как же я ненавижу эти фотографии «на фоне», как же мне надоели эти обои, как же я не хочу её видеть, как же я соскучился. На столе лежат какие-то листки с заметками и черновиками, распечатки лекций, билеты из кинотеатров, мятые чеки. Стол, словно змеями окутан USB-проводами, он завален болванками и маркерами. На мониторе величаво водружены наушники. Завершает композицию пустая бутылка пива на сабвуфере.

Среди всего этого хлама я откапываю мышку и начинаю серфить. Просматривая стандартный набор сайтов, я даже не пытаюсь вчитываться. Перед глазами пеленой накладываются застывшие кадры наших бесконечных адюльтеров. Вот мы ворошим ногами листья в Нескучном Саду, вот она уткнулась в мое плечо на Червтовом Колесе. Она курит кальян и выдыхает дым прямо мне в глаза. Мы смеемся. Резкий переход. Я играю на гитаре, она насаживает шашлыки. Вот она кричит на меня, вот делает омлет в моей рубашке. Она бросает трубку, извиняется, я хлопаю дверью, будильник, реверс…

Чтобы отвлечься, я снова двигаю на кухню и наливаю себе чай. Я дую в кружку и смотрю в окно. По улице медленным шагом идут люди с собаками. Круглолицые мужики ковыряются в своих машинах. На их лицах умиротворенные улыбки. Мне кажется, что улыбаются даже эти чертовы собаки, и только я стою и пью этот дурацкий чай с какой-то совершенно мерзкой дрянью, типа бергамота.

Прожевав бутерброд, я взглянул на часы. Секундная стрелка зависла и тыркается на цифре восемь. Туда сюда. Тык. Тык. Тык. Словно время остановилось на отметке бесконечность. Словно спешить нам уже некуда. Словно спешить мне уже некогда.

В коридоре послышался шум, Мик, спящий на стуле, с интересом поднял голову. Его острые уши задергались. В квартиру зашел Олег, он был бодр и свеж, словно не отвисал всю ночь в клубе, а спал в массажном кресле. Он ровным шагом заходит на кухню, садится напротив и начинает сверлить меня глазами. Его уставшие голубые глаза его выдают. Они смотрят ясно и четко, но не на меня, а куда-то насквозь. Такой взгляд всегда означает только одно – человек не спал последние сутки. Олег на автомате пододвигает мою кружку к себе и начинает механически помешивать в ней ложкой.

- Олег, я в магазин, тебе пива взять?
Он продолжает мешать сахар.
- Эй!
Он сверлит меня отсутствующим взглядом. Я повышаю голос.
- Олег, блять!
- А, что…да…возьми.

Я завязываю кеды, набрасываю пиджак и бросаю последний взгляд на кухню. Олег жадно пьет остывший чай и переглядывается с котом. Я выдыхаю и прохожу в прохладный коридор подъезда. В лифте, который едет вниз с таким же скрипом, как и мое настроение, я начинаю осматривать карманы. В правом внутреннем я нахожу бумажку номиналом в пятьсот рублей. Мозг посылает моей физиономии невольный импульс, и уголки губ расплываются в ехидной улыбке. Гришковец в действии. В разбитом зеркале кабины сверкает мой силуэт. Двери медленно и противно разъезжаются. И настроение улучшилось.

Когда ты расстаешься с любимым человеком, холостяцкое распиздяйство снова заполняет твой быт. Ты пьешь с самого утра, ты не бреешься и не гладишь рубашки. Ты хамишь и злобно смеешься. Сострадание больше не терзает тебя. Когда тебе некому звонить и не от кого ждать звонка, ты снова впускаешь в свою душу нигилизм. Точнее Холден Колфилд заходит туда без стука. И вот ты снова смотришь на все через призму непробиваемого цинизма. Там, где ты вместе с ней видел красоту, любовь и искренность, теперь ты видишь фальшь, притворство и сплошную показуху. В такие моменты ты ненавидишь людей, а еще больше ты ненавидишь самого себя. Ты не ловишь детишек над пропастью во ржи. Ты сам бежишь в эту пропасть, сломя голову.

- Ну, давай быстрее! - мысленно говорю я мужику, считающему свои мятые десятки, - клади свои пельмени в пакет и вали!

Дело в том, что я уже минут десять стою в очереди, наблюдая как кассирша с бейджиком «Стажер» нервно перекладывает товары, стреляя в них красным лазером. Все это лазерное шоу сопровождается классическим диалогом о катастрофическом росте цен двух пятидесяти летних теток. Их ярко накрашенные губы противно двигаются в такт рукам девушки. И вот подходит моя очередь, я ставлю на ленту четыре бутылки пива. Пиво начинает ехать куда-то вправо, в голове что-то щелкает. Картинка словно копируется из памяти. Copy, paste. Я знаю, что произойдет в следующий миг. Меня попросят найти пятнадцать рублей, я возьму orbit сладкая мята, чтобы не брать сдачу, я переглянусь с девушкой у кассы, сгребу бутылки в пакет и выйду из магазина. Я захочу изменить порядок действий, но не смогу и сделаю все по написанному в голове алгоритму. Кажется, это называется дежавю. Чтобы там не говорили, я думаю, что дежавю – это короткое замыкание мозга. Он перегорает и начинает воспринимать происходящее как обрывки из памяти. Flashback in real life. Настоящее окрашивается в прошлое. И лишь время всегда остается константой.

На улице и правда стояла настоящая жара, в пиджаке было жарко. Большой апельсин уже выкатился из-за крыш и жадно поедал оставшуюся тень. Перед тем, как зайти в подъезд я взглянул на часы. Секундная стрелка царапала цифру восемь, блик циферблата солнечным зайцем прыгал по улице так быстро, что казалось, будто звуки города едва поспевают за ним. Я бросил взгляд на прозрачное небо, оно было также одиноко. Ни облачка, ни самолета – сплошная пустота. Пустота – это то, что всегда остается после, тягучая и прозрачная. Пустота, которую нечем заполнить. За мной закрылась дверь, солнечный зайчик растворился в спектре.

Не успел я зайти в квартиру, как на тумбочке на последнем издыхании затрещал мобильный. «Не забудьте пополнить баланс….» гласило сообщение от МТС. Вечно от вас только дурные вести! Хоть бы с праздниками поздравили, суки. Я прохожу в комнату и бросаю телефон на стол, тот мгновенно отключается. Я плюхаюсь на кровать и врубаю стереосистему. Пиво с особым удовольствием убивает жажду. Тяжело выдыхая, я закрываю глаза. Комнату наполняет тягучий голос солистки Portishead.

Я познакомился с ней в августе прошлого года. Как и все студенты, я прозябал все свое свободное время в социальных сетях. Дни тянулись как противная невкусная жвачка. Духота, сменяющаяся дождями давно всем приелась. Я писал отчет о каком-то концерте, на который я ввиду, безусловно, уважительных причин явиться не смог. Чтобы найти информацию, я опрашивал участников данного события. Среди кучи законченных ебланов, не способных связать и двух строк, словно дилижанс в сухой августовской пустыне появилась она. Красивая брюнетка в желтых балетках и футболке с надписью: All u need is love! Она как-то сразу опутала меня своими угольными волосами, я утонул и захлебнулся. Я задохнулся в них от нежности. Мы быстро начали встречаться, но друзьям и знакомым я по-дурацки говорил, что мы просто друзья. Затем все закрутилось столь бурно, что нам казалось, будто планета вертится вокруг нас, а не наоборот. Мы пропадали в большом городе, засыпая в кинотеатрах, обедая в круглосуточных забегаловках. Сбегали с лекций в музеи и осенние парки. Время летело так стремительно, что я не заметил, как наступил новый год. Я заворожено смотрел, как она с чувством рубит салаты, и думал, что, наверное, счастлив. По-настоящему.

Дни неслись в каком-то совершенно невообразимом экстазе, и вместе с тающим мартовским снегом я обнаружил наши первые трещинки. Я стал пропадать в универе, чтобы вылезти из списков на отчисление, а она нашла себе работу в неплохой студии по дизайну одежды. По выходным я пропадал на презентациях и концертах, ночами писал отчеты и релизы, чтобы хоть как-то оставаться на плаву. Мы стали реже видеться, а во время наших встреч мы срывали друг на друга злость и оголяли нервы. Мы винили во всем обстоятельства, вместо того, чтобы винить самих себя. Время нас не жалело. Да и в чьей-то жалости мы явно не нуждались. Мы бросали слова в телефонные трубки, как бросают окурки в переполненные бумагой мусорки.

Так мы дотянули до первых весенних гроз, и вот я уже слышу её длинный монолог, состоящий из усталости, бесконечных претензий и общих фраз типа: «Нам нужно отдохнуть друг от друга, привести себя в порядок, расстаться на время». А я просто слушал ее и думал о том, как быстро стресс вымывает воспоминания, как время раскидывает все не на свои места, а на диаметрально-противоположные. Её улыбку сменило отчаяние, мое красноречие съела тишина. Я ничего не ответил ей, я просто развернулся и ушел. Я больше не смог смотреть в её глаза, в которых переливалась злость и отчаяние. Апрель разучил нас любить. Она думала, что на время, но мне почему-то казалось, что навсегда.

Я вздрагиваю и открываю глаза. Такое ощущение, что я проспал часов десять, а на деле около четырех. Чертово похмелье. Я ставлю телефон на зарядку и иду в ванную продрать глаза. Холодная вода сначала обжигает, а затем приятно ласкает мою опухшую физиономию. Вытираясь полотенцем, я захожу в комнату Олега. Тот, склонившись над ноутбуком, кому-то быстро печатает. На фоне играет ремиксованный The Rolling Stones – Out of the time.

- Кого допрашиваешь? – хлопаю я Олега по плечу. – Вечер пробиваешь?
- Да, Антон предлагает в клуб. – Олег прихлебывает пиво. – Ты в деле?
- Как добираться будем?
- Сказал через час на такси заедет. – Олег довольно откидывается в кресле.
- Ну, такой роскошью грех не воспользоваться! – говорю я, уступая место коту.

Олег делает музыку громче.

«Well, baby, baby, baby, you're out of time
I said, baby, baby, baby, you're out of time.»

Следующий час я туплю возле зеркала, выбирая рубашку, попеременно читаю рецензию на новый альбом Depeche Mode и допиваю последнее пиво. С двадцати минутным опозданием Антон подъезжает к подъезду на какой-то «японке» помятого вида. Мы плюхаемся с Олегом на задние сидения, водила, чуть тыркаясь, выезжает на Варшавку. Фонари зажигаются, машина несет нас в центр, размазывая неон по городским витринам.

Мы приезжаем в клуб около одиннадцати вечера. На площадке перед входом трутся два охранника. Осмотрев нас и не выдав не одной эмоции, они отодвигаются, и мы проходим внутрь. В помещении невыносимо душно, громко играет музыка. Олег знакомит меня с какими-то людьми. Все делают вид, что улыбаются. Все делают вид, что рады нас видеть. Все они напоминают порно-актеров, которые изо всех сил пытаются состроить правдивую гримасу. Все так оно и есть. Настоящий порно-театр.

Олег испаряется где-то в толпе, а мы с Антоном приклеиваемся к барной стойке.

К слову сказать, мы с ним из той категории чуваков, что все время сидят в баре и ведут длинные путаные беседы ни о чем. Мы заказываем два виски и начинаем рассматривать пестрое месиво танцующих тел. Наши взгляды устремляются на девушку лет семнадцати. Она быстро извивается в танце, сжимая в руке бокал, в котором шипит содовая. Её мутные глаза подсказывают мне, что в газировке плещется кое-что еще.

- Generation «П» твою мать, – цитирует Пелевина Антон. – беспечальное юное поколение, которое улыбнулось солнцу – и выбрало пепси.
- Нет, старик, мы не выбирали пепси, это пепси выбрало нас еще до нашего рождения. Оно у нас в крови. Мы самое, что ни на есть печальное поколение, которое улыбнулось софитам, ультрафиолетовому загару и выбрало легкие наркотики. Мы не поколение П, Антон, ты ошибся на десяток лет. Мы поколение 3П. Поколение перманентного потребления, поколение патологического похуизма, поколение полного пиздеца.

- Макс, у тебя как всегда все пессимистично. – Он делает глоток.
- У меня всегда все так, как оно есть на самом деле. – Я поднимаю стакан и смотрю сквозь виски, которое по цвету точь-в-точь как ее глаза.
- Смотри, Олег уже подцепил кого-то. - Антон указывает пальцем на Олега, который тащит за собой какую-то полупьяную, но, безусловно, счастливую девочку в сторону туалета.
- А мы, дорогой друг, обречены на вечное пустословие. – Я допиваю виски.
- Говори за себя. – Антон картинно улыбается, мы заказываем еще.

В клубе тем временем народ заметно прибавился. За барной стойкой стало уже тесновато, а на танцполе кислород стремительно заканчивался. Всех качало под «Барто – Скоро все ебнется».

Я обжигаю себе глотку Black Label’ом и думаю о том, как отчаянно и беспечно мы тратим последние деньги на алкоголь, лишь бы забыть обо всем и не думать про завтра. Воистину мы живем сегодняшним днем. И этот день только что начался.

Я снимаю пиджак и расстегиваю вторую пуговицу рубашки, в то время, как к нам подваливает Олег с бутылкой шампанского и двумя подружками наперевес.

- Ребята, необходимо выпить за эту прекрасную ночь, правда, девочки? – он сбрасывает девушек с себя и разливает шампанское по стаканам. Девушки заливисто смеются и тупо кивают – а то вы совсем приуныли.

Следующие два часа мы вливаем в себя шампанское, запивая текиллой. Имена девушек, впрочем, как и все остальное я даже не пытаюсь запомнить, потому, как на автомате отвечаю им что-то невнятное, летая где-то далеко. Я чувствую себя отвратительно. Я подавлен. Мне тошно от алкоголя, но, скорее всего от этого места, табачного дыма и одиночества. Все уже порядком пьяны: Олег травит какие-то байки. Антон курит и безучастно пялится в телефон.

Дожевывая лимон, я встаю из-за стола, показываю жестом, что на пять минут и двигаюсь в сторону туалета. Меня заметно качает и плывет в глазах. На ватных ногах я добираюсь до умывальников. Холодной вода стекает по лицу, отражение в зеркале прыгает, словно заевшая пленка. Больше всего сейчас мне хочется увидеть ее или хотя бы услышать голос. Я безумно соскучился. Я нащупываю в кармане мобильный телефон и судорожно набираю ее номер.

- Недостаточно средств для установления вызова. – сообщает мне самый противный голос на Земле. Я съезжаю по стене и хочу заплакать об бессилия. Из крана течет вода. Музыка приглушенно доносится за дверью.

Now your pictures that you left behind,
Are just memories of a different life.

Спустя десять минут, я выхожу из туалета и сразу направляюсь к столику. Мне хочется на воздух. Не сказав ни слова, я срываю пиджак со стула и выхожу. Уставшее небо уже разъедает рассвет, город допивает последние коктейли, такси медленно снуют туда сюда. Я двигаюсь по прямой, в сторону чистых прудов.

Она очень любила это место. Мы впервые встретились именно там, тогда мы долго сидели у памятника Грибоедова и перебивали друг друга цитатами любимых писателей. Она улыбалась так солнечно и нежно, и я боялся, что эндорфины посыплются у меня прямо из ушей. И ведь действительно, что счастье – в неведении. Это всегда понимаешь потом. И тогда мы ничего не знали. Мы не знали, что полюбим и точно не думали, что потом будем кричать. Мы не предполагали, что планета закрутит нас так быстро, что мы соскочим с орбиты. Мы ничего не знали о времени. Она не знала. Я не знал. Я только отчаянно верил в надпись на её футболке. All u need is love.

Love is all you need.

Пустые скамейки, пустой бульвар. Шатер в центре пруда стоит неподвижно. В предрассветных сумерках все кажется фиолетовым. Я смотрю на часы – восемь минут шестого. Полгода назад я бы уже бежал к ней со всех ног, не смотря по сторонам. Сейчас же я просто смотрю на одинокую станцию метро сквозь памятник и мне невыносимо грустно. Мне грустно оттого, что я впервые не знаю чего хочу. Все, что мне было нужно, потеряно и потеряно навсегда. All u need is loss! Наш отрезок с именем «на время», мы сами же согнули в цифру восемь, и мне ничего не остается, как просто растворится в бесконечности этого города. Уйти, потеряться, потерять. Lost is all you need.

Я одергиваю пиджак и быстро иду в сторону мясницкой. С неба несутся капли теплого дождя. Впервые после недельной засухи. Сирень напивается дождем и наполняет улицу пьяной свежестью. Я ускоряю шаг. Я чувствую себя лишним. Я не достоин этой весны. Я уже не достоин тебя.

Прежде чем скрыться за поворотом, я в последний раз оборачиваюсь и спрашиваю про себя.

- Где же лучше?

И Грибоедов словно шепчет мне в спину.

- Где нас нет.

Размазывая свежую тушь весенних сумерек, дождь барабанит по крыше машины, скользящей по поверхности холодного асфальта. Она объезжает свет фонарей, скрывается в тревожной темноте. Её постоянно заносит на скорости, ее дворники мертвы. Лежат, наложив на себя холодные руки ворсинок. Дождь радиальным размытием покрывает лобовое стекло, глушитель воет на самых низких нотах. Машина разрывает клубы дыма, вытекающие из сигареты замершего постового.

Она уносится прочь из города, по трассе. Черные, мазутные полосы леса по обе стороны зловеще молчат, переминаясь с ноги на ногу. Автомобиль постоянно виляет, запотевшие стекла не успевают отражать разбрызганное небо. Как по ладам вдоль натянутых линий резким звуком пролетает силуэт. Он разрезает ночь напополам, оставляя время до рассвета выжигать горизонт. Горизонт, который никогда не становится ближе. Ночь, безгранично расширяющая зрачки.

Она едет вслепую, по вектору импульса, резонирующего в висках. Встают на дыбы нервы, они расстроены, перетянуты. Мысли сгорают в двигателе, давая движение дальше без поворотников, без габаритных огней. Фонарей, потушенных ливнем. Шины глотают асфальт, дорога поедает грязную обочину, пространство рвется на время промежутков, рвется на между, рвется на врозь. Мятые брызги из-под колес, косые брызги из-под небес.

Машина едет по шоссе, зависнув в плоскостях…между ночью и днем, между осенним апрелем и июльской зимой, между ясным сном и путаной реальностью. Между Цельсием и Фаренгейтом, между правым и левым полушарием. Прямо пропорционально между мной и тобой. Посреди ломаной мысли, ровно по сломанной линии жизни. Под ночным дождем, под синим глобусом, по земле, над бесконечной пропастью. Прямо по полюсу и по ладони мчится пятно, нарисованное кистью. Это едет машина, разбивая дождь на капли, размазывая светлую акварель предрассветных лучей.

Привет. Сегодня мне исполняется девятнадцать лет. Так уж получилось, что я каждый год сажусь 8 апреля за стол и пишу это письмо. Скорее самому себе и все же тем, кому это почему-то интересно. Я не буду подводить итоги, потому что я это ненавижу. Я смотрю сейчас в окно и вижу холод и снег за окном и мне как всегда грустно. Там высоко высоко плывут красивые облака причудливых форм и им действительно все равно. Они, скорее всего, растают где-нибудь там за лесами и железными дорогами, а, может, и прольют на кого-то дождь. Я иногда им завидую. Они не умеют сожалеть, а вот мы, люди, просто обожаем. No regrets, they don’t work. No regrets now, they only hurt. Я это все к чему веду-то. К тому, что я нисколько не сожалею, что поздравлений в этом году будет раза в 3 меньше, чем в прошлом. Я не сожалею, потому что верю, что те, кто все-таки поздравит, вложат немного тепла и искренности в слова. Я надеюсь, что это будет не напоминалка аськи или контакта, а ваше собственное желание. А что? Ведь от наивности еще никто не умирал. : )
Я очень хочу, чтобы люди чаще улыбались и больше думали. Больше думали о том, кто они есть и что они есть в этом мире. Мне безумно хочется понимания в ваших горящих глазах. Я хочу, чтобы вы, мои друзья были как можно более интересными людьми, какими бы засранцами и принцессами вы бы не были. Ну а я в свою очередь постараюсь вас также не расстраивать.
Спасибо вам, что вы есть, что вы все еще со мной.
Для меня это много.
Заканчиваю грузить...

А я, как Солнца свет,
Мне девятнадцать лет.
Кругом глухие стены.
Война со всех сторон,
А я опять влюблен,
Что ты будешь делать?

Что ты будешь делать со мной жизнь? Со мной, в тебя влюбленным дураком!

Всем kisses.

Это случится завтра. Ближе к закату небо начнет темнеть и сгущать краски. Солнце, словно зажигалкой подпалит его краешки, сделав их черными. В этот момент я буду стоять у окна, я буду смотреть и слушать. Слушать, как в пронзительной тишине будет шуметь чайник и, как, прорываясь сквозь звуковые волны города, прогремит гром. Звук раскатится по крышам панельных многоэтажек вместе с мощным порывом ветра, нагибая обнаженные антенны. Звук разобьётся о землю и распадется на тысячи нот. Нот, которых уже никогда не вернешь. Слов, которых уже никогда не придумаешь.

И в этот самый миг ты поднимешь глаза вверх, и тебя ослепит первая апрельская гроза. Кристально-чистой ломаной линией она разрубит день пополам, разделив его на прошлое и настоящее. На какое-то мгновение все вокруг покроет сияние. И я, наконец, пойму, что мне уже девятнадцать. Перестану во всем винить обстоятельства. Ты вспомнишь, что боишься грозы, и твои руки резко бросит в дрожь. Опомнившись, я начну быстро убегать из твоей головы, спотыкаясь о баррикады наших встреч и ссор. Твой цветок icq будет вянуть на глазах в моем горшке контактов, уступая место все новым весенним стеблям. Это будет последняя весна, где останутся наши следы. Четыре следа, две руки и дым от дыхания. Все это смоет дождь, размажет нас в лужах последнего тающего снега.

Кажется, что молния ударило в самое Солнце, и оно, разбившись, растекается заваркой по всему горизонту. На бронзовом небе, словно по жженой бумаге начинают стекать первые струйки воды. Я в последний раз обернусь, нас будет разделять первая весенняя гроза, нас будет разделять прошлое и настоящее. Я последний раз посмотрю на твой размытый силуэт, который я никогда ни с чем не спутаю и брошусь снова бежать. Навстречу бронзовому небу, истекающему слезами первого по-настоящему теплого дождя.
Капли мягко застучат по стеклу, на столе устало заворчит чайник.

Я стою в проеме люка между фюзеляжем и небом и мне страшно. Не то чтобы я боялся высоты, просто, когда земля под тобой поделилась на маленькие зелено-коричневые квадратики, а ветер продувает насквозь, рубашка автоматически прилипает к пояснице, и волосы, наэлектризованные страхом, встают дыбом.

Пока я въезжаю, какого черта здесь забыл, пытаясь удерживаться пальцами за края фюзеляжа, какой-то мудак резко выталкивает меня ногой. Я (а точнее моя задница) отчетливо почувствовал все рельефы его подошвы, кувырком выкатываясь из самолета. Дыхание сперло так, что я не смог издать даже свинячьего визга, глотку заполнили потоки холодного воздуха, несущиеся с бешеной скоростью. Самолёт тем временем уменьшился раз в пять.

Я быстро падаю вниз, почти не чувствуя ускорения свободного падения. Пока мозг судорожно ищет в памяти навыки пилотирования и раскрытия парашюта, основанные на старых американских боевиках, мозжечок бьется в панике, потеряв землю под ногами.

Я был еще высоко, но паника, уступившая место шоку, снова возвращалась. Я почему-то вдруг вспомнил, что последние дни мне было ужасно скучно и апатично. Сплошной анабиоз. Такое состояние, когда твои друзья и коллеги постоянно говорят, что ты грустный или что у тебя депрессия, ну вы знаете. Воистину репрессиями по депрессии – подумал я, пытаясь отлепить галстук от лица. Я в костюме? – быстро промелькнуло в голове. Вспомнив, что надо найти и дернуть за спасительное кольцо (спасибо Голливуд!), я начал шарить рукой в районе брюк и нашел лишь кричащий мобильный телефон. Не учили, что звонить людям, когда они падают с неба – моветон?

Солнце уже довольно высоко светило над горизонтом, повиснув в голубом пространстве неба. Я стремительно приближался к земле, и во мне поселился еще один дурацкий страх. Я вдруг побоялся столкнуться с птицей. Да именно так. Когда твое бренное тело через несколько мгновений должно столкнуться с землей, ты не думаешь о том, чтобы покаяться. Ты не собираешься позвонить или хотя бы вспомнить о близких. Ты думаешь о том, как не столкнутся с каким-нибудь тупым голубем или не упасть на шпиль одной из высоток. Рука продолжает шарить где-то внизу, даже учитывая тот факт, что вместо парашюта у меня на спине лишь с бешеной скоростью развивается мятый пиджак. Я лечу, не отбрасывая тени, изредка делая двойные сальто в воздухе. Мне выпал редкий шанс, я могу подумать перед смертью, пусть не в самых комфортных условиях, но какая-то романтика в этом все же оставалась. Но, как и подобает современному «перспективному» молодому человеку, я проебываю этот шанс и думаю о том, что я, наверное, дико круто смотрюсь в небе, что новость о моей забавной смерти все посчитают за первоапрельскую шутку и что телефон скоро прожрет прокладку брюк своим дребезжанием и улюлюканьем. Вот такая вот парадигма. Cogito, ergo sum - Я мыслю, значит, я существую. Лучше и не скажешь.

Москва - все-таки удивительный город, он красив всегда и с любой точки зрения. Мартовский снег на крышах превращается в апрельские лужи, а люди, сбросив свое аморфное состояние вместе в зимними куртками, резво пихаются в трамваи. Поразительно, но почти все люди в этом городе смотрят только себе под ноги или в спину впереди идущему. Никто не смотрит на небо. А я тем временем вхожу в последнюю стадию своего полета и вижу свое отражение в блестящих стеклах недостроенного делового центра. Здание напоминает мне мою жизнь. Недостроенный деловой центр с мечтами о будущем, тянущийся к звездам. Per aspera ad astra – через тернии к звездам. Какая ирония, в моем случае вышло все наоборот: От звезд к терниям.

И вот сейчас я упаду. Сейчас мое жалкое тельце размажется по асфальту в утренний час пик. Жалко, что разобьется iPhone. Кареты скорой помощи, прорываясь сквозь утреннюю пробку, будут заспанно мигать синими маячками. Я думаю о том, что сегодня среда. Лужу крови, что останется после меня вытрут десятки автомобильных шин. Я мечтаю попасть на youtube…

За секунду до падения и фактической смерти перед глазами не проносится вся жизнь. Как привыкли думать многие. В голову представителя поколения перманентного потребления, словно пуля в затылок врывается лишь одна грустная и разочарованная мысль: «И это все?».

Все, что ты выдавливаешь из себя - это громкий, протяжный стон, звенящий в унисон проклятому мобильнику.

А-А-А-А-А – звук сливается с вакуумом и переносится в реальность, резонируя со стенами в предрассветных сумерках комнаты. А-А-А-А – я отрываю голову от подушки и бросаю свой крик в пустоту. Подушка противно вибрирует. Я достаю из-под нее iPhone.

I wish that I could fly

into the sky so very high

Just like a dragonfly

I'd fly above the trees

over the seas in all degrees

To anywhere I please

I want to get away

I want to fly away

Yeah yeah yeah

I want to get away

I want to fly away

Yeah yeah yeah.

Надрывается Lenny Kravitz из динамиков телефона.

Чертов будильник! - ворчу я хриплым голосом, бросая недобрый взгляд на костюм, висящий рядом. Из окна пробивался первый, еще прохладный утренний свет, а высоко в небе летел маленький самолет, он исчезал высоко в облаках, словно это мой сон. Он становился прозрачным, пока совсем не исчез из поля зрения… и памяти.

Я проснулся. Я вошел в новый день, чтобы все выше и выше карабкаться к звездам.

В рамках Литературного Конкурса Миниатюр.

full-version

Где-то в середине вечера в среднем по столичным меркам баре сидел Средний Класс. Он выглядел уставшим и нервным одновременно. В руках он крепко сжимал стопку водки, которая уже согрелась от тепла его ладоней. В его глазах плавало мельтешение мутных кадров. Он засмотрелся, как бывает когда смотришь вроде бы в одну точку, но в тоже время в никуда. Взгляд расслаблен и создает лишь видимость сосредоточенности.

На заднем плане играл иллюзорно спокойный lounge, служащий фоном для очередного пира во время чумы. Он постоянно слышал голоса, улавливая вибрации собственной паники. Бранную речь разбавляли экономические термины. Выпадал осадок отчаяния. Повсюду слышались звуки падения курса валют, мерещились ломаные графики. Дыхание участилось, и на лбу выступили капельки пота. Взгляд также отрешенно зависал в пространстве…

Он пришел в себя, когда неприметный и кажущийся бесцветным официант окликнул его, предоставив счет, и испарился. Средний класс недовольно взглянул на чек, неприятно поморщился и немедленно выпил.

Теплая противная водка предательски обожгла глотку, но видения стали более расплывчатые и какие-то далекие, словно снова убежали в январь.

Как ты изменилась за год. Как повзрослела. Прямо сама серьезность. Твои глаза посветлели? Да, теперь они цвета мартовского неба, бирюзового с оттенками белого, липкого, тающего снега. Как всегда красивые и нужные. Скучала? Конечно, нет. А вот я безумно. Я писал тебе. Писал, писал и писал. Тебе доходили мои письма и рассказы? Тебя почти не узнать, ты перекрасилась в блондинку? Насовсем? Нет? Это только до конца месяца? Интересно. Все равно твой запах тебя выдает, как бы ты не скрывалась. Теплый, нежный аромат разреженного, ясного воздуха с легкими оттенками мимозы и тюльпана.

Знаешь, что я заметил? Ты выглядишь тревожно. В последнее время так у всех, все очень волнуются и ждут. Все чего-то ждут, то ли конца, то ли начала, дна или поверхности. Непонятно. Посмотри, у тебя руки дрожат, чувствуешь? А вот я раздражаюсь чаще обычного, злюсь. Но теперь все изменится, ты пришла, и я успокоюсь, обещаю. Всё отойдет на задний план, я уверен, и пелена паники рассеется. Милая, ты всегда приносишь мне ясность.

В последнее время голова была совсем забита какой-то холодной тягучей массой, и мне совсем не хочется улыбаться. Надоело. Я вводил мораторий на улыбки. И вот ты пришла. Боже, я так рад тебе, ты себе даже не представляешь… Хотя нет, прекрасно представляешь. Ты куда умнее меня, ты всегда все понимаешь и всегда все можешь. И шарф дома забыть, и пальто расстегнуть навстречу ветру, и прийти без спросу, когда тебя уже устали ждать.
Только ты можешь обмануть всех. Вихрем промчаться мартовским снегопадом, словно контрастный душ, свалить на головы тонны снежинок, а внутрь вкачать чуточку тепла и любви.

Так можешь только ты, моя Весна, моя девятнадцатая Весна.

Ты слышишь какой-то отдаленный звук. Звук напоминает болтовню. Скорее всего, какое-то одиозное радио. Какое-нибудь очередное дибильное утренее шоу, где ведущие так бодро и весело передают сводки о ДТП. Ты медленно открываешь глаза, и яркий свет впивается в твой мозг, сквозь зрачки. Такими белыми, похмельными иголками. Это даже не больно, это просто мерзкое ощущение. Ты щуришься и беспорядочно моргаешь. Твоя голова, раза в два тяжелее обычного лежит на сложенных руках лицом к окнам. За окнами уходящий февраль: снег с дождем и прыгающая у нуля температура. Ты полусидишь буквой Г в какой-то круглосуточной забегаловке. Такой забегаловке, которую все время показывают в кино, где все пьют мерзкий кофе, а не выспавшиеся официантки сонно трут холодными мокрыми тряпками столы. Ты почему-то всегда думал, что здесь, в этом городе таких не бывает. Но ты пытаешься осознать свое жалкое существование именно здесь, в Москве и наяву. Во рту свинец, в голове кирпич, в желудке пустота, в кошельке, скорей всего мировой финансовый кризис.

Так уже заведено: вечером ты бухаешь, а потом наступает утро. Честно говоря, вот это пресловутое перетекание вечера в ночь ты никогда не замечаешь. На фоне общего катарсиса потребления после сплошного вечера сразу наступает утро. Как показывает практика, добрым оно почти не бывает. Это уже потом ты начнешь вспоминать, что пил на спор текиллу, что с той темненькой в туалете вопрос о сексе не встал, но она все же забила тебе в телефон свой номер, что пиво в конце явно было лишним. Это уже потом.

А сейчас ты просто отрываешь свою бедную голову от стойки, пихаешь сигарету в рот и хриплым голосом выдавливаешь из себя…
-Кофе, пожалуйста…
Ты резко чиркаешь зажигалкой, но она по банальной иронии судьбы не работает…

Так бывает только здесь, в Москве и наяву.

Оркестр! Приготовиться. Поехали!
Альт мягко вступает, нарушая утреннюю тишину комнаты. Четко, но плавно вступают барабаны.

Он резко бьет по тумбочке, где лежит мобильник. Телефон падает, и звук будильника слегка приглушается, а затем смолкает.
Она открывает глаза, которые режет свет. Свет, такой прозрачный и острый, какой бывает только в зимнее, холодное утро. Они лежат на большой кровати. Смятое сиреневое белье еще пахнет сексом.
Труба, добавьте городского шума, ударные, почетче, посильнее.

За окном дымится и шумит утренняя Москва.

Вступает бас, небыстро, но натужно.

Внизу гремит метро, наверху машут крыльями самолеты.
Она ищет нижнее белье под кроватью на ощупь, находит и направляется в сторону душа. Перед поворотом она останавливается, оборачиваясь на него. «Эй, соня! На работу опоздаешь» - сказала она с улыбкой и пропала в лабиринте квартиры. Оставшись один в комнате, он перевернулся на спину и уставился в потолок.

Ударные, добавьте похмелья…

Он старался спроектировать вчерашний вечер на потолке, получалось весьма обрывисто и путано. Он помнил какой-то бар, её друзей, свою дурацкую ненастоящую улыбку, вынужденный смех. Много алкоголя. Такси. Секс. И вот утро, потолок и размазанный по нему самообман. Как же ему все это надоело. Он давно перестал замечать течение жизни, блеск ее глаз во время объятий…
Она забегает в комнату и судорожно ищет свои брюки и блузку. Запрыгивая в брюки, она умудряется надевать сережки. Она что-то без остановки говорит, видимо, вспоминает вчерашний вечер. Она красивая. Шатенка, зеленые глаза, длинные тонкие ноги, хрупкая шея и небольшая грудь. Раньше он смотрел на нее с восхищением. Теперь смотрит на нее со скрытым безразличием, иногда кивая головой.

Вступают скрипки. Добавьте фальши! Больше фальши!

- Дорогой, я поехала, буду в семь, смотри не опоздай!
- Ага..
- Я люблю тебя!
Скрипка солирует на самой высокой ноте фальши..
- И я тебя!
Он встал, прошел на кухню, успел включить ногой компьютер. Подставил кружку под струю из кофеварки и уставился в окно. На автомате прикуривая, он наблюдал, как её машина исчезает за поворотом. За ночь дороги замело, и дворники противно скребли тротуары. Комнату, как и чашку, наполнил кофе. Он сделал глоток между затяжками и пошел искать чистую рубашку. Когда он оделся, умылся и проверил почту, кофе уже совсем остыл. Сделав еще глоток, поморщился и поставил чашку в раковину. Его взгляд проехался по холодильнику, но что-то внутри настойчиво отрицало любую пищу. На холодильнике среди десятков идиотских магнитиков, привезенных из разных стран, висела их старая фотография. Чья-то дача, шашлыки, они стоят с шампурами в руках и улыбаются. Он вдруг резко почувствовал, как изменилась его улыбка за это время. Как стерлась с нее искренность и любовь. Как морщинки у глаз, которые появляются только при настоящей улыбке, теперь были постоянно и стали просто последствием бесконечных пятниц.

Тихо-тихо вступает пианино, наполняя комнату тоской.

Он быстро собирался и постоянно спотыкался на мысли и о разбросанные по квартире вещи.

Нервно и неуверенно вступает гитара.

Он не знал, сколько еще это продлится, но видел неминуемый конец в ближайшей перспективе. Ему стало страшно и противно. Противно не за них, противно за себя. Он работал рекламщиком. Он семь лет, каждый божий день обманывает тысячи людей, придумывая рекламы на пустом месте, он настолько примостился в этом деле, что уже незаметно обманывает сам себя.
- Черт! – Он ударился локтем о тумбочку в поисках мобильника - тем самым больным местом, где проходит нерв. Тяжело выдохнув, он открыл форточку, смел связку ключей с крючка и вышел на улицу. Его машина тронулась и быстро рванула за поворот. Так начинался день.

Оркестр потихоньку стих, и осталась только гитара в дуете с флейтой, которая вылетала из форточки, подхватывая запах секса с их белья и уносила его прочь.

      Странные дни, как сегодня. Ты сидишь, играешь на пианино, и день пролетает за окном. Он не спешит, летит размеренно, прячась за облаками. Сначала облака розовые, затем белые, потом оранжевые, красноватые, а потом они и вовсе пропадают. Кто-то выключает дальний свет и включает ближний. День пролетает, но ты вроде бы находишься в нем, охвачен временем, слышишь, как тикают часы на стене, но не чувствуешь его. Словно просто кто-то приглушил свет ближе к вечеру и вселил в тебя небольшую усталость. Разлил черную гуашь. И тебе совсем не жалко, это кажется безрассудным и ужасным, но почему-то тебе совсем не жалко его. Ты холодно ревнуешь его, потому что этот день ничего тебе не дал, а накормил музыкой и супом себя ты сам. Он не согрел, не заинтересовал, не добавил красок. Такие дни не отпечатываются в памяти, они словно выпадают из головы и жизни, как случайно удаленный файл, который и не особо был нужен, но безумно хотел и старался таким быть. Эти странные дни бродят среди нас, залезая в жизнь к каждому из нас. Сегодня ко мне, завтра еще к кому-нибудь. Они греются за счет нас. Забирают частицу тебя и убегают, убегают навсегда.

      И мне нисколько не жаль этот день и не жаль себя. Я жалею лишь об одном, что никогда не смогу рассказать тебе. Не смогу рассказать тебе о таком странном дне, как сегодня.

Сегодня годовщина смерти великого поэта, лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского. Иосиф Бродский подвергался в СССР преследованиям и в 1972 году был вынужден эмигрировать. Он умер в 1996 году в возрасте 56 лет.

ОДИНОЧЕСТВО

Когда теряет равновесие
Твое сознание усталое,
Когда ступеньки этой лестницы
Уходят из под ног,
Как палуба,
Когда плюет на человечество
Твое ночное одиночество, -
Ты можешь рассуждать о вечности
И сомневаться в непорочности
Идей, гипотез, восприятия
Произведения искусства,
И кстати - самого зачатия
Мадонной
Сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
С ее глубокими могилами,
Которые потом,
За давностью,
Покажутся такими милыми.
Да, лучше поклоняться данности
С короткими ее дорогами
Которые потом до странности
Покажутся тебе широкими
Покажутся большими, пыльными,
Усеянными компромиссами,
Покажутся большими крыльями,
Покажутся большими птицами.
Да. Лучше поклонятся данности
С убогими ее мерилами,
Которые потом до крайности,
Послужат для тебя перилами,
/Хотя и не особо чистыми/
Удерживающими в равновесии
Твои хромающие истины
На этой выщербленной лестнице.

В этой промерзшей комнате, где все кругом синее и серое сидит человек. Где нет дверей, и только предательские сквозняки пронзают выстрелами. Чаще холостыми, но простудными. Он сидит, сгорбившись в пространстве, которое сворачивается в третью степень. Степень отрешенного модернизма. Он сидит на стуле, дышит на озябшие цветы, пытаясь согреть. Последние цветы. Воздух заполнен, в нем летают звуки пианино, они приходят откуда-то сверху. Они приходят, кричат и умирают. Они живут несколько секунд, зато как прекрасна их жизнь. Ноты падают на пол, словно снег за окном. Как попало, без разбора – говорят циклон. Повсюду - кладбище нот. У человека светлые, с оттенком дождя, глаза, они ищут сырой свет, но находят отсутствие, поедающее все вокруг. Как вирус, прячущийся в стенах, оно расползается по всей геометрии плоскости. Как следствие холод всегда коррелирует с грустью. Как правило, грусть развивает привычку. Он делает выдох, пуская пар на растение, он делает вдох, наполняя легкие сожалением. Стены размыты, к потолку комнаты приклеены хлопчатобумажные ангелы, они плачут, и слезы их капают на чуть теплые лепестки цветов. Капля зрачка стекает в отверстие одиночества, и ему остается только сидеть, сгорбив спину, и дышать на последнее что у него осталось - цветы. Последние цветы.

Сегодня у моей замечательной подруги День Рождение.

С чем я её от всей души и поздравляю.
Верю, что ты найдешь все, что ищешь в этой жизни.
Надеюсь, что проблемы если и будут, то легко решаемые и мелкие.
Жду, как можно больше улыбок и позитивных флюид.

Хочу, чтобы мечты все таки сбывались, иначе к чему вообще все?! =)

Почему-то все хорошие и настоящие друзья знакомятся как-то случайно и быстро. Обычно это не входит в их планы. Просто они сходятся и потом понимают что это свои люди. Просто так получается. Парадокс? Не знаю. Вот так и с Татьяной. Сошлись вот так обстоятельства. Наверное, я везучий. ; )

С Днем Рождения!

Светлого неба над головой...

Новый Год начинается с того,
Что никто не помнит себя самого... ©

Открываются глаза, и как всегда в голове такое ощущение, что ночь (а может и год) сохранили с изменениями в какую-то дальнюю часть головы, какую-нибудь верхнюю полку седьмого ряда. Нет, ты не напился, как подобающее число, ты просто выпил, ты улыбался, успел десять раз разочароваться, порефлексировать, забыть, забить и снова улыбнуться. Улыбнуться тому, кто был, улыбнуться тому, что было. А было почти как всегда.

Мелочность и лживость людей в последнее время просто поражает. Эта жалкая, мелочная ложь повсюду, от которой уже даже не тошнит, которую просто проглатываешь, как очередную порцию оливье. К чему все это просто непонятно. Ну, неужели нельзя говорить прямо, не уклончиво. Может все-таки добавить чуть-чуть правды в слова? Ваши лица уже просто мироточат желчью. Новый год начался, чем не повод?

Как резко мы стартанули на разные полюса за полгода. Разлетелись, оставив дружбу выцветать на фотографиях вконтакте. Даже уважение, которое еще мало-мальски оставалось, теперь устало растворяется в недопитом бокале шампанского.

Слишком много разочарования я слышу в последнее время. Если долгожданного подарка под елкой ты не ждешь уже n-кол-во лет, то теперь там не найти уже и пьяного друга. Мы теперь все важные, большие, взрослые, крутые. Только вот человечности как-то меньше стало. Не растет, видимо. И это я не жалуюсь, не подумайте. Я знаю, что так и будет, так и должно быть. Ритм жизни и скорость роста потребностей куда выше скорости роста добродетелей. К сожалению. Ребята, я хочу вас попросить, хотя вряд ли вы увидите, вы такое не читаете. Но вдруг... Ребята ну хватит этого. Ну, говорите вы прямо, ну не бойтесь вы правду говорить. Это проще, чем кажется. Ну не нужна нам эта дешевая имитация. Если не можете быть честными с собой и с другими. Тогда хоть с воспоминаниями будьте честны..

Эта новогодняя ночь прошла как-то совсем спокойно. Не скажу душевно, скажу спокойно. Мы сидели, пили вино, пели песни. В углу догорала ёлка. Все так умиротворённо уснули вместе с последней песней, прямо как в детстве. Чтобы утром проснуться и улыбнуться новому году, новому морозному утру. Еще немного посидев, я собрался и ушел. Очень мне хотелось на воздух и почему-то домой.

Утром рано я сел в метро. По вагонам катались бутылки шампанского. Пол был исписан засохшими ручейками алкоголя. На сидениях грелись люди. Чаще одинокие, но попадались и парочки. Я незаметно для себя уснул. Как засыпаешь, после бессонной ночи. Без препятствий и лишних мыслей. Просто куда-то проваливаешься...

"Эй, мужик вставай, в депо уехали!" - я просыпаюсь от похлопывания машиниста. Вот же умудрился...все таки усталость от года еще не покидала меня. Я вышел в утро нового года. Предрассветные сумерки. Удивительная тишина и повсюду, везде - снег. Пушистый, чистый, как воспоминания снег. Он падал, не боясь, он падал честно и открыто. Потому что он нес в себе надежды, всем и каждому. В каждой снежинке.

Открываешь глаза, и как всегда такое ощущение, что ты что-то забыл, оставил в самых дальних уголках памяти. Праздники накрыло пеленой, их размазало. Никто не помнит себя прежнего, но еще никто не понял себя настоящего. Год начался…

С НОВЫМ ГОДОМ, ДРУЗЬЯ!